Универсальные меры – ставка ЦБ, налоги, администрирование, пособия – работают по‑разному и дают разнонаправленные эффекты. То, что спасает занятость в Челябинске, бесполезно в Грозном. То, что комфортно для Москвы, создает риски в Ижевске. Управлять рынком труда сегодня – значит управлять тремя разными рынками одновременно.

Низкая безработица 2025 года (2,2% – лучший показатель среди крупных экономик) держалась на трех факторах. Во-первых, демография: людей 25–40 лет, родившихся в 1990-е, объективно мало. Во-вторых, ручное управление: власти де-факто запретили массовые увольнения на градообразующих предприятиях. В-третьих, отток кадров из-за СВО. Одновременно с этим экономика вошла в полосу спада. ВПК и импортозамещение охлаждались после перегрева 2023–2024 годов, ключевая ставка ЦБ оставалась высокой. Бюджетники попали под оптимизацию. Эти удары легли на регионы неравномерно, что и послужило причиной формирования трех региональных моделей.

Первая модель – промышленный пояс. Здесь максимальная неполная занятость при минимальной безработице. Лидеры (по данным ФинЭкспертизы: Пермский край (21,7%), Нижегородская область (21,6%), Челябинская область (20,9%). Далее следуют Ярославская область (20,3%), Удмуртия (19,8%), Свердловская область и Петербург (по 19,5%). Безработица в Приволжском и Уральском округах – всего 1,9%. Причина – концентрация обрабатывающей промышленности, автопрома, металлургии и ВПК. На эти отрасли пришлось 60% прироста неполной занятости. «АвтоВАЗ», «Уралвагонзавод» и «КамАЗ» перевели сотрудников на сокращенную неделю. Теневая занятость здесь статистически незначима: ее роль замещена официальными простоями.

Вторая модель – сырьевой Север и столицы. В ЯНАО неполная занятость составляет 9,7%, в ХМАО – 10,7%. Безработица в Москве – 0,8% (лучший показатель в России), в ХМАО и ЯНАО – по 1%. Низкие цифры объясняются рентабельностью нефтегазового сектора и высокой бюджетной обеспеченностью. Предприятия могут позволить себе держать персонал без простоев. Теневая занятость здесь минимальна. Но в крупных городах набирает обороты платформенная занятость – курьеры, такси, самозанятые. Формально это не тень, однако трудовые отношения подменяются гражданско‑правовыми, и риски социальной незащищенности растут.

Третья модель – Северный Кавказ и депрессивные республики. Здесь минимальная неполная занятость при максимальной открытой безработице. В Чечне показатель неполной занятости – 3,1%, в Ингушетии – 4,4%, в Калмыкии – 5,9%, в Дагестане и Карачаево‑Черкесии – по 6,5%, в Туве – 8,8%. При этом безработица в Ингушетии достигает 26% (последнее место в стране), в Дагестане  –11,2%. Промышленности, которую можно было бы недогружать, здесь нет. Именно в этих регионах сосредоточена основная доля теневой занятости: человек числится безработным, получает пособие, но фактически занят в неформальном секторе. В Ингушетии разрыв между безработицей (26%) и долей частично занятых (4,4%) – это и есть объем теневого рынка.

Таким образом, промышленные регионы заморозили занятость через простой, сырьевые территории и столицы удерживают баланс за счет высокой маржинальности, а на Северном Кавказе и депрессивных республиках официальная безработица и тень компенсируют друг друга. Универсальных решений эффективной занятости для всех типов регионов больше нет. Дальнейшее управление рынком труда потребует не просто точечных корректировок, а дифференцированных стратегий – под каждую модель свои инструменты. Без этого любые федеральные инициативы будут либо запаздывать, либо работать вхолостую.